Зазеркалье


Дед умер  некстати. Похороны были назначены на четыре часа по полудню в пятницу тринадцатого. Это число всё время всплывало в сознании, суля неведомые несчастия.  Гражданская панихида задерживалась из-за державшейся обособленно от всех группы  баптистов свидетелей Иеговы и их странного обряда прощания с покойником. Холод и  мелкий нескончаемый дождь  делали ситуацию еще более удручающей. Хмурые, серые, низко нависшие дождевые тучи, который день плотно обложив всё небо, закрывали  и без того скупое на тепло  солнце. Безжалостный осенний ветер периодически бросал в лицо мокрые холодные струи дождя.  Почва,  покрытая слоем опавших грязно-желтых листьев, расплывалась под ногами при каждом  неловком шаге, и не было возможности найти более-менее твёрдое основание для давно окоченевших  и промокших ног. Хмурый безрадостный, осенний день подходил к концу. Наконец баптисты отошли от гроба покойного. Грязь под их ногами зачавкала, и кто-то, поскользнувшись неловко взмахнув руками, осел на мокрую землю у края могилы. Началась гражданская панихида. Из-за дождя желто-синюшное лицо покойника постепенно  как   потом покрылось мелкими каплями дождя. Капли не удерживались на своих местах и теперь уже подобно  слезам скатывались со щек. Неожиданно несколько капель слились в одну большую каплю.  Капля через некоторое время медленно сползла вниз с века и остановилась в  рыжих ресницах в месте предполагаемого зрачка. Эта создало иллюзию, что дед ожил, приоткрыл один глаз, и с укором и затаённой злобой наблюдает за поведением прощающихся с его телом. Прощавшиеся с телом деда, наклоняясь к гробу, в этой капле видели  отражение себя, что  явно не вселяло  в них оптимизма. Дождь усилился, и вскоре гроб и всё в гробу промокло. Его закрыли крышкой, и всё почувствовали облегчение, как–будто  была разница, в каком сухом или мокром  в гробу лучше лежать деду в могиле.  По крышке  гроба в разнобой застучали молотки, гроб взяли на верёвки и тело  деда опустили в вырытую в рост человека  прямоугольную яму. Присутствующие на похоронах с некоторой опаской, гуськом потянулись к  скользкому краю могилы.  Когда по обычаю на крышку гроба полетели прощальные комья грязи, прощавшиеся с плохо скрываемым неприятным   удивлением обнаружили, что руки от мокрой земли стали грязные, и вымыть их здесь не было никакой возможности. На скорую руку, вытерев их о во что придется,  они старались поскорее добраться до края кладбища, чтобы забраться в автобус, надеясь хоть как то в нём согреться. Закопав  мертвое тело деда в могилу  и по втыкав венки в вязкую землю, кладбищенские работяги вместе с родственниками и всеми присутствующими не глядя друг другу в лица с облегчением потряслись по неровной дороге к дому усопшего на прощальный обед.    Символически,  с трапезой приняв тело усопшего в себя,  отобедав, но не насытившись, народ  с облегчением разошёлся каждый по своим делам. Ночь, словно земля деда, неумолимо начала поглощать в  свой мрак остатки бренного дня. Вечер пятницы медленно умирал, уступая  свое время глухой, промозглой  ночи. Баба Роза, по своему обыкновению,  бормоча, разговаривала сама с собой, убирала посуду. Её старшая сестра, прозванная за глаза родственниками и народом группенфюрером за крутой нрав и организаторские способности,  громко руководила на кухне мытьем посуды и согнанными ею для этой цели одетых во всё черное  группой сектанток  свидетелей Иеговы. Прошло много лет, но в этом старом почерневшим от времени деревянном доме все было знакомо и узнаваемо. Несмотря на царивший в комнатах беспорядок, казалось, что вещи лежали на тех  же местах где они были в  далёком детстве. Особый запах старых вещей, старости и сырости навсегда поселился в этих стенах. Также стучал на чердаке не прибитой рейкой осенний ветер, за окном дождь нудно барабанил по жестяному отливу, и как много лет назад казалось, нужно было тихо сидеть в старом кресле, дожидаясь прихода мамы с работы. Только тогда дед был жив, а баба Роза была ревностной католичкой. Мою мать баба Роза не приняла. Она не была полячкой, а значит, не была истинной католичкой, что в глазах бабы Розы не подлежало ни какой амнистии и оправданию. Вот и сейчас  как когда-то давно, она что-то выговаривает своему «заблудшему и не покаявшемуся» сыну,  ставшим по принуждению каким-то странным образом мне отцом. Как и тогда она предупреждала отца о приближающемся конце света и о получаемых ею почти каждый день о том знамениях. Отец молча слушал её, хотя,  как и всегда раньше,  был где-то далеко, что-то обдумывая в своих мыслях, время от времени невпопад отвечал матери, которая, в прочем, этого совсем не замечала. Её, как и много лет назад беспокоил страх преследования нечистой силы. По её словам сам сатана,  все чаще и чаще преследуя её, стал ходить за ней по дому, в курятник, в магазин, и только неустанная молитва и покаяние на время приносило  ей защиту и покой. Сколько я себя помню рядом с ней, мой день начинался  и сопровождался  страхом и борьбой бабы Розы с кознями сатаны  и так весь божий день, вплоть до прихода матери. Она привлекала меня к покаянию и молитве  в перерывах между кормлениями и моим отходом ко сну, считая, что меня моя мать атеистка ничему путному не научит. Как сейчас я понимаю, судьба моей матери была незавидная. Родная мать её выгнала из дома, разорвав  с ней все отношения узнав, что её дочь беременна ещё до свадьбы, и соблазнивший её студент вынужден был отвезти  мою будущую мать к себе домой. Грех сына стал  для бабы Розы ещё одним неопровержимым доказательством злодеяний нечистой силы. Так что моя мать и видимо и я в купе с ней стали для неё явным воплощением и доказательством присутствия дьявола в её нелегкой жизни. Дед  Иосып давно перестал обращать внимание на свою жену –  и пока он был молод, у него была своя религия: сто грамм и машина. С возрастом, израсходовав силы и накопив болезней, он чтобы облегчить себе жизнь, стал соблюдать обряды иеговистов, чем снискал благосклонность и заботу  своей жены. Что заставило Бабу Розу истовую католичку изменить веру,  я уже точно не помню, но принесенная  от иеговистов  старшей сестрой бабы Розы весть о скором конце света была принята ею с воодушевлением. Получив в лице сектантов верных соратников в борьбе с дьяволом, баба Роза вместе со своей старшей сестрой стали активно агитировать всех и вся включаться в подготовку к концу света, фиксируя все свидетельства свершавшегося пришествия Сатаны.  По малолетсву лет мне в начале даже было интересно узнать, что это за такой зверь этот черт. Но по мере моего взросления влияние этой фигуры на мою жизнь сильно изменилось. Если в начале было совершенно непонятно, что заставляет бабу Розу так пугаться и волноваться, то после ряда случаев во мне что-то переменилось. Получив не однажды  нахлабучку не понятно за что, когда я весело и шумно игрался, я стал подозревать, что наказание не может быть подвергнуто моё стремление к интересным занятиям, и  эти наказания я все же получаю за кого-то другого. Персона черта как нельзя лучше подходила на эту роль. Мать, проклинаемая бабой Розой, была вынуждена не свет ни заря уходить на работу,   возвращалась поздно вечером, и мне оставалось очень мало времени для общения с ней. Жуткая тоска время от времени овладевала мной. Свой страх и уныние я  пытался разогнать своей активностью и громким звуками, за что после выслушивания проповеди по поводу проникшего в меня чёрта я  в очередной раз получал болезненные и мучительные наказания. Мать часто задерживалась на работе,   и тогда  спать меня укладывал иногда дед, но чаще  баба Роза. Холодным осенним вечером  лежа в кровати, я разглядывал на висевшем на стене вместо ковра детском покрывале странную картину, изображающую как вооружённые большими ружьями  зайцы  с тревогой наблюдают за оскалившими морды волками. Вопрос кому из взрослых художников пришёл  в голову такой не слишком умиротворяющий  для детского покрывала сюжет до сих пор не дает моему мозгу покоя. Было страшно и одиноко, и мама всё не приходила. Неожиданно зайцы начали двигаться на покрывале, волки, низко наклонив головы, крадучись стали обходить зайцев по кругу, пытаясь зайти к  ним за спины. Зайчишки, выставив ружья, всё плотнее прижимались спинами друг к другу. Оскалив клыки, волки все теснее замыкали кольцо вокруг них. Зайчики могли спрятаться в домике, но до него было далеко, да и волки преграждали им дорогу. Неимоверными усилиями зайцы  все же проникли в свой дом. Жутко и страшно было им в своем жилище. Вой и рычание голодных, злых волков доносилось из-за стен дощатой хибарки. Холодный осенний ветер стучал чем-то о что-то на чердаке, неожиданный страшный звук грома  периодически заглушал журчание струек дождя в  жестяных желобах. Избушка хоть и не была крепостью, но все же защищала зайцев от страшных волков и непогоды. Там за стеной в темноте и дожде к дому, наверное, шла мама. Её шаги приближались, и значит, всё сейчас кончится. Я уже протянул руки к наклонившемуся размытому силуэту, но страх и ужас поразили меня. У силуэта была голова, но не было лица. Вместо него зияла черная засасывающая непостижимая бездонная пустота. Последнее, что я помню это неожиданный, страшный  грохот грома, и затем кто-то ударил меня по рукам. Вместо мамы был он. Это был – черт. Ужас разбил меня параличом. Такого свершения пророчеств бабы Розы я не ожидал. Мое тело  и я разделились,  какая-то сила подняла меня вверх. Приятное чувство безопасности и полёта успокоило  меня. Я летал под потолком и даже мог видеть своё тело лежащее в кровати. С тех пор баба Роза и её дьявол прочно обосновались в моей детской душе. Прошло время, я конечно вырос, и всё это забылось, как и многие обиды далёкого детства. Лет десять назад, когда на фирме начались сокращения, и перебои с зарплатой  стали почти регулярными, семейная жизнь дала трещину. Проблемы свалились на меня все сразу, и контролировать их у меня уже не хватало сил. Муки совести  грызли и разрывали моё тело и душу. Мой мозг лихорадочно работал над изобретением всё новых и новых способов контроля всех этих проблем.  Когда терпеть стало невозможно,  я придумал способ, как уберечь себя от мук и страданий. Идея была довольно проста: то, что меня угнетало больше всего, я изолировал в себе и мысленно отделял всё от себя, иногда фантазирую об отрезании частей  тела вместе  с этом проблемой. Это было похоже на детскую игру, но странным образом приносило на время спасительное облегчение. С этих пор  моя жизнь стала идти в тайне от всех. Внутренний мир был моим убежищем и способом откупа. Внешние проблемы перестали причинять мне сильное беспокойство,  да и чувство избавления от них придуманным мной способом, давало экстатическое наслаждение мазахистического триумфа  над мучившей меня проблемой. Порой мне даже казалось, что я жду очередную проблему, так как хочу насладиться чувством тайного экстаза  освобождения от мук на едине с  самим собой.  Постепенно внешний мир перестал быть значимым. Испытывать свой тайный экстаз я научился, разделяясь со своим телом, с собой, со своими ощущениями и даже  со своими мыслями. Мир утратил смысл - был только экстаз. Беркли, этот ирландский философ был прав – существует только то, что воспринимается. Странное дело, чем меньше становился мой мир,  тем ближе ко мне был мой экстаз. Всё: мир, женщины, деньги, мысли, впечатления, эмоции и даже ощущения отвлекали меня от него  и утратили своё значение. Одна…,  одна тайная мысль все же беспокоила меня. Что же будет когда я и мой экстаз сольются в единой точке? Мой мир уменьшался, он исчезал как шагреневая кожа из французской книжки, но и миг слияния с экстазом был всё ближе и ближе.  И вот когда мне показалось, что всё этот миг настал, и вечное блаженство окончательно вырвет меня из сетей этого бренного мира…, в тот миг, когда я решился расстаться с самим собой, выкинул из себя последнее представления о своих границах, я решил, что остались только я и экстаз, неожоданно еле заметная щель между мной и экстазом, на  моих глазах, превратилась в бездонную пропасть,  и в мгновения ока поглотила меня. Из её невообразимой, засасывающей бездонной глубины на   меня глянул  забытый, но слишком хорошо узнаваемый размытый  черный контур лица. Контур, в котором была всё та же непостижимая черная засасывающая бездонная пустота.  Черт! Да,  опять это был ОН! Ещё один миг и я исчезну, распавшись навсегда, поглощенный этой черной бездонной пустотой.  Ужас сжал мое тело, невыразимая боль вернула меня в реальность. В одно мгновение тысячей проблем мир обрушился на меня, и не было места, где можно было укрыться от них. Только сладкое воспоминание о тайном экстазе заставило меня удержаться от желания немедленно свести концы с концами, покончив с собой. Теперь я знал, чем мне грозит приближение к манящему райским наслаждением экстазу,  но, несмотря на испытываемый ужас странная, страшная, неуправляемая сила вновь и вновь заставляла начинать всё сначала. Впору было вспомнить о бабе Розе, о посте и молитве, о покаянии и прегрешениях. Постепенно я научился как-то управлять собой, но я то знал, что это только моя очередная уловка, как бы отсрочка, что бы вновь и вновь с возросшей силой ощутить чувство экстатического наслаждения в очередном разделении.

Картинка в представлении сменилась, стало неудобно сидеть в одной позе. Мой пациент, уперев локти в колени, и обхватив ладонями голову, ритмично покачивался взад и вперед, укачивая себя   как ребёнка. Как странно порой течет время на аналитических сессиях. Ещё  десять минут назад он жаловался с юмором  на своего шефа, на  свое бессилие и на мой вопрос, что же ему мешает проявлять себя центром автономной активности? Он не задумываясь, выпалил: «Черт, черт его знает». «Черт»? переспросил я, даже не предполагая того, что  услышу в ответ. «Разве я сказал черт»? удивился он. Как-то странно засмеялся и после паузы несколько раз прерываемой только ему понятными вставками смеха,  медленно, на каком-то автомате стал рассказывать эту историю. И вот он кончил.  Его рассказ был словно пример из психоаналитического учебника. Откуда ему знать о механизмах защит  изучаемых в психоанализе и психиатрии? Знал или он  о параноидно –шизоидных стадиях, расщеплении и чувстве дереализации? Его психическая реальность бала ему хорошо знакома, но  пока ещё не понятна. Ему человеку ХХ1 века, ай-тишнику  с отличным университетским техническим и философским образованием да же в голову не приходило как  на почве неврозов и психозов переплетаются религиозные и психиатрические догматы.  Да и мне жизнь в параллельных мирах  больше мне не казалась такой уж фантастикой.  На сегодня сессия окончилась и как знать, сколько ещё раз посмотрит  на нас из черной бездны через мертвый глаз деда Иосыпа вечный преследователь  бабы Розы. Сколько ещё раз крикнет на нас властный  и по мужски резкий голос старшей сестры  бабы Розы,  за глаза прозванной группенфюрером?

 А кто окликает тебя мой любимый читатель?

 

25 11 2009 г.          

Доктор Ливинский